Тёма стоял у входа в спортзал и читал табличку так, будто от неё зависела его жизнь: «Клуб киокушинкай карате. Тренер — Игорь Петрович. Разряд — начинающий».
— Киокушинкай, — прошептал он по слогам, гордясь, что не запнулся. — Звучит как имя дракона.
Дверь скрипнула, и на пороге появился мужчина лет сорока, коренастый, с прямой спиной и взглядом, каким обычно смотрят на подгоревшую яичницу — с укоризной, но без злобы.
— Ты новенький? — спросил он.
— Да! То есть… осу! — выпалил Тёма слово, подсмотренное вчера в интернет-ролике.
Сэнсэй Игорь Петрович чуть приподнял бровь.
— «Осу» говорят после того, как заслужили право его говорить. А пока — просто «здравствуйте» сойдёт.
— Понял! Здравствуйте, осу!
— …Заходи давай.
Зал встретил Тёму запахом пота, кожи и чего-то деревянного — татами, наверное. На стенах висели грамоты, фотографии людей, замерших в ударах, от которых, казалось, дрожал сам воздух на снимке. Тёма разглядывал всё это с открытым ртом, пока не наткнулся взглядом на портрет сурового старика в кимоно.
— А это кто? Сам основатель? Он что, руками кирпичи ломал?
— Масутацу Ояма. И да, ломал. Быков голыми руками останавливал, если легенды не врут.
— БЫКОВ?! — Тёма чуть не сел на пол от восторга. — А вы быков останавливали?
— Я останавливаю учеников, которые опаздывают на тренировку. Это сложнее, поверь.
— А почему карате называется «пустая рука»? У меня же рука не пустая, у меня в ней… ну, ничего нет, но она не пустая-пустая, она же моя!
Сэнсэй посмотрел на него долгим взглядом человека, который за двадцать лет преподавания слышал всё, но не это.
— «Карате» — значит «пустая рука». Без оружия. Твоё тело — вот твоё оружие. И щит.
— Значит, если у меня заберут кимоно, я всё равно каратист?
— Если у тебя заберут кимоно, у нас будут другие проблемы, но в целом — да.
Тёма радостно кивнул, будто получил ответ на главный вопрос философии, и тут же выстрелил следующим:
— А правда, что чёрный пояс нельзя стирать, потому что тогда сила из него уйдёт?
— Кто тебе сказал?
— В интернете написано.
— В интернете ещё написано, что Земля плоская. Пояс стирают, Тёма. Только не забывай потом гладить — с уважением.
— А как называется удар ногой в прыжке с разворотом, который делают в кино, когда герой один побеждает десять человек?
— «Кино». Так и называется.
Мальчик засмеялся, хотя сам толком не понял шутки, зато уловил интонацию — этот суровый мужчина, оказывается, умел шутить, просто делал это с таким лицом, будто зачитывал приговор.
Тёма помолчал секунды три — рекорд для него — и вдруг спросил серьёзнее:
— А зачем вообще карате, если есть, ну… полиция? Оружие всякое? Зачем это всё, если можно просто убежать?
Сэнсэй впервые за разговор сел — не на скамейку, а прямо на пол, скрестив ноги, и жестом показал Тёме сделать то же самое.
— Хороший вопрос. Первый по-настоящему хороший за сегодня.
— Правда?!
— Карате — не про то, чтобы победить кого-то. Оно про то, чтобы не бояться самого себя. Когда ты дисциплинирован, когда ты каждый день заставляешь тело делать то, что оно делать не хочет — растягиваться, падать, вставать, — ты перестаёшь бояться трудностей вообще. Не только на татами. В школе, дома, в жизни.
— То есть это как… тренировка не тела, а смелости?
— Именно. И терпения. И уважения — к сопернику, к себе, к тем, кто был до тебя, — он кивнул на портрет Оямы. — Драка — это последнее, чему тебя здесь научат. Первое — стоять на месте и не ныть, пока у тебя болят ноги от растяжки.
— А у меня уже болят.
— Тренировка ещё не началась.
Тёма побледнел, но тут же снова оживился, будто и не слышал угрозы:
— А правда, что киокушинкай — это когда бьют в полный контакт, без перчаток, и терпят боль молча?
— Терпят — да. Молча — не обязательно. Кричать разрешается. Ныть — нет. Есть разница.
— А вы сами когда-нибудь кричали от боли?
Сэнсэй усмехнулся — впервые широко, отчего строгое лицо вдруг стало совсем другим, моложе лет на десять.
— Один раз. Когда мне на ногу упала гиря во время разминки. Крику было на весь зал.
— А удар держать вы разве не должны?
— Гиря не спрашивала, готов я держать удар или нет. Гири вообще невоспитанные.
Тёма расхохотался, и этот смех разрядил напряжение, которое незаметно копилось в зале: мальчик перестал стоять по стойке «вопрос-в-любую-секунду» и просто сидел, глядя на сэнсэя уже не как на строгого незнакомца, а как на человека, с которым, кажется, можно.
— Значит, — подытожил Тёма, — карате — это дисциплина, терпение, уважение, и то, что гири — сволочи.
— Достойное резюме для первого дня, — кивнул сэнсэй, поднимаясь. — А теперь надевай кимоно. Тридцать приседаний — потому что ты опоздал на пять минут.
— Я не опоздал! Я был рано!
— Ты был рано за дверью. А додзё начинается с порога, а не с моего разрешения. Запомни это — и будешь запоминать быстрее других.
Тёма вскочил, всё ещё улыбаясь, но уже без насмешки — с тем самым азартом, который бывает у человека, только что понявшего, что впереди у него что-то настоящее.
— Осу! — выпалил он.
— Вот теперь — правильно, — впервые за встречу одобрительно сказал сэнсэй Игорь Петрович.
И где-то там, за порогом этого маленького зала с потёртыми татами, началась история, которую Тёма будет рассказывать ещё очень много лет.